Вернуться на главную страницу
О журнале
Научно-редакционный совет
Приглашение к публикациям
Предыдущие
выпуски
журнала
2011 № 6(11)
2011 № 5(10)
2011 № 4(9)
2011 № 3(8)
2011 № 2(7)
2011 № 1(6)
2010 № 4(5)
2010 № 3(4)
2010 № 2(3)
2010 № 1(2)
2009 № 1(1)

Эволюционные предпосылки и внешняя провокация насилия

Назаретян А.П. (Москва),
Молчанова Е.С. (Бишкек, Кыргызская Республика),
Умняшкин А.А. (Баку, Азербайджан)

 

 

Назаретян Акоп Погосович

–  доктор философских наук, кандидат психологических наук, профессор, руководитель центра cистемного прогнозирования при Институте Востоковедения РАН.

E-mail: anazaret@yandex.ru

Молчанова Елена Сергеевна

–  член научно-редакционного совета журнала «Медицинская психология в России»;

–  кандидат медицинских наук, доцент направления психологии Американского Университета в Центральной Азии, доцент кафедры медицинской психологии, психиатрии и психотерапии Кыргызско-Российского (Славянского) Университета (КРСУ), научный консультант Кыргызской Психиатрической Ассоциации.

E-mail: emolchanova2009@gmail.com

Умняшкин Александр Александрович

–  врач-психиатр, доктор медицинских наук, профессор, директор реабилитационного Центра «Ренессанс» (Баку, Азербайджан).

E-mail: ittihaf@yahoo.com

 

Аннотация. В статье обсуждаются универсальные предпосылки насилия с точки зрения эволюционной психологии, объясняются законы техно-гуманитарного баланса и иерархических компенсаций, эффекты колеи и QWERTY. В результате проведенного анализа авторы приходят к неутешительному выводу: насилие, которое убежденно воспринимается как «свободное и осознанное», «в действительности, зачастую бессознательно и может противоречить предыдущей жизненной линии». Заключение содержит в себе и прямо противоположную посылку – случаи «бессмысленного» и «неоправданного» альтруизма, которые не соответствуют наиболее вероятному сценарию поведения индивидуума, все-таки возможны даже в тех случаях, когда все привходящие условия и предыдущая личностная история свидетельствуют об обратном.

 

Ссылка для цитирования размещена в конце публикации.

 

 

Жить труднее, чем умереть.
Слова женщины,
выжившей в Карабахском конфликте.

 

Богатый репертуар поведения людей, обозначаемый словом «насилие», объясняется соответствующим количеством теоретических моделей, выборочно определяющих один комплекс факторов в качестве стержневого. Несмотря на бескомпромиссное порой разногласие во взглядах, практически все исследователи склоняются к единому мнению: социальное насилие настолько гетерогенный феномен, что единой модели, объясняющей все его формы, существовать не может (см., например, Niehoff, 1999). В системе семантических координат «норма – патология», «хорошее – плохое» и «полезное – вредное» насильственный акт также занимает различные позиции в зависимости от научных предпочтений исследователя. Например, Ян Питфорд (Jan Pitchford, 2001), рассматривает насилие в качестве грубых проявлений асоциального расстройства личности. Другие считают насилие необходимым условием существования и развития, как человека, так и общества в целом (MacDonald, 2009).

Социобиологические, биосоциальные, нейрохимические, гормональные, церебральные и многие другие модели насилия выделяют как минимум две группы факторов, определяющих его происхождение: универсальные (генетические / нейробиологические / гормональные / иные) и производные (условия, прежде всего социальные, провоцирующие насилие). Подобное разграничение, несмотря на банальность, небесполезно, особенно в том случае, когда к перечисленным группам добавляется третья – восприятие поведения жертвой и / или насильником именно как насилия, а не как, к примеру, «альтруистического наказания» или «методов воспитания» (Ernst Fehr & Simon Gächter, 2002).

Справедливо и противоположное утверждение: действия, не направленные на причинение вреда, не несущие физического или экономического ущерба, могут восприниматься в качестве насилия. Снижение толерантности общества по отношению к любым проявлениям недоброжелательного (либо наоборот – излишне доброжелательного) поведения приводит к созданию сначала странных, а потом и привычных концепций – таких, например, как “benevolent sexism” (доброжелательные и уважительные действия по отношению к женщине, которые мотивированы скрытыми намерениями унизить ее).

 

Не удержимся от показательной цитаты: «Открывание дверей по форме притворяется полезной услугой, но эта польза является фальшивой. Это легко можно увидеть, поскольку этот ритуал не имеет никакого практического смысла… Мужчины неловко себя ведут, они постоянно мешают всем пройти, только бы открыть дверь первыми. Это действие не отличается ни удобством, ни изяществом. Более того, очень часто эта ненужная и даже обременительная «помощь» происходит внутри схемы, где мужчины не оказывают женщинам той практической помощи, которая им действительно нужна. Галантные жесты не имеют никакого практического смысла. Весь их смысл чисто символический. Открывание дверей и похожие услуги – это услуги, которые на практике нужны только людям с инвалидностью, людям нездоровым или нагруженным бременем. Эти ритуалы говорят, что женский пол – это определенная инвалидность. Такие действия, оторванные от реальных потребностей женщин, – способ сказать, что реальные потребности и интересы женщин не имеют никакого значения. Наконец, эти жесты имитируют поведение слуг по отношению к хозяевам, и тем самым они являются насмешкой над женщинами – ведь женщины во многих отношениях являются слугами мужчин. Смысл этой фальшивой помощи от мужской галантности в том, что женщины зависимы, невидимы и незначимы, их смысл в отвращении к женщинам» (Marilyn Frye, 1983, с. 57).

 

Современный уровень сенситивности к насилию демонстрирует статья российского философа В.В. Денисова (Денисов, 2008), стержнем которой выбрано высказывание Л. Тайгера, утверждавшего, что мы живем «в эпоху сверхнасилия», которое «витает повсюду в современном обществе и проникает во все поры общества: в политику, экономику, науку, культуру». Изменение восприятия насилия напоминает ситуацию с болезнью Альцгеймера: чем старше популяция развитой страны (читай: «выше качество жизни»), тем, соответственно, больше зарегистрированных случаев болезни Альцгеймера. Если средняя продолжительность жизни в развивающейся стране составляет 50-55 лет, то большинство жителей просто не доживают до возраста начала расстройства. Многомиллионные исследовательские гранты, появление многочисленных научных сообществ, деятельность фармацевтических компаний, синтезирующих холинергические препараты – все это стало возможным лишь тогда, когда «от хорошей жизни» в прямом смысле люди в массе своей достигают старческого возраста. Иными словами, феномен превращается в фигуру и оценивается при достаточно ровно окрашенном фоне: чем благополучнее фон, тем более заметны погрешности и наоборот – чем менее благополучен фон, тем более заметна добродетель.

В 2003-2006 годах междисциплинарная группа исследователей,состоящая из военного историка (В.А. Литвиненко), психолога-клинициста (С.Н. Ениколопов), археолога (А.В. Буровский) под руководством А.П. Назаретяна провела кросс-культурные и сравнительно-исторические расчёты, стремясь отследить эволюционную динамику социального насилия. Для этого был введён кросс-культурный коэффициент кровопролитности (Bloodshed Ratio, BR) – среднее число убийств в единицу времени к численности населения.

Выяснилось, что на протяжении тысячелетий, с ростом убойной мощи оружия и демографической плотности, искомый коэффициент нелинейно (на некоторых переломных фазах фиксируются всплески кровопролитности), но последовательно сокращался. В частности, ХХ век, который принято считать апофеозом насилия, в действительности оказался по этому, как и по многим другим параметрам, благополучнее любой прежней эпохи. Иллюзия его необычайной жестокости обусловлена рядом неточных концептуальных посылок, включая евроцентрический взгляд на историю.

Действительно, Западная Европа после кошмарной Тридцатилетней войны и последовавшего за ней Вестфальского мирного договора более двух с половиной веков жила относительно спокойно: солдаты, уничтожая миллионы туземцев в колониальных войнах, несли небольшие потери, да и внутриевропейские войны могли служить образцами «гуманности» по сравнению с религиозными войнами позднего Средневековья. Между тем в ХIХ веке один Китай (Опиумные войны, Тайпинское восстание) понёс военные жертвы, сопоставимые даже по абсолютным показателям с суммарным числом жертв во всех войнах ХХ века. Что же касается относительных показателей (сопоставление которых более корректно), следует учесть, что в ХIХ веке на Земле жило (в трёх поколениях) около 3 млрд. людей, а в ХХ веке – более 10 млрд. Существенно гуманизировались и отношения в быту.

С поправками на неточность и противоречивость эмпирических сведений, мы считаем полученные результаты валидными постольку, поскольку речь идёт о различии между историческими эпохами часто даже не в разы, а на порядки величины. Например, по нашим расчётам, средний уровень смертоносного насилия в племенах охотников-собирателей на полтора порядка (в 50 раз) превосходит усреднённые показатели в обществах ХХ века. И более чем на три порядка (в тысячи раз!) – показатели начала ХХI века.

Близкий результат получили американские антропологи (группа Л. Кили), работавшие по сходной методике. Правда, в отличие от нашей группы, они рассчитывали только насильственную смертность среди взрослых мужчин, игнорируя детские жертвоприношения и т.д., зато конкретизировали данные по отдельным племенам, характеризующимся различной степенью «воинственности». Сравнив их с данными по Европе и США ХХ века (при учёте мировых, гражданских войн, массовых убийств в концлагерях), наши американские коллеги построили наглядный график:

 

 

Накопленные сегодня данные культурной антропологии, исторической социологии и психологии позволяют без гнева и пристрастия обсуждать вопрос о том, насколько и каким образом развитие социального и индивидуального интеллекта способно влиять на качество человеческих отношений.

Анализ большого числа антропогенных катастроф, случившихся в разных исторических эпохах и на различных континентах, помог обнаружить системную зависимость между тремя переменными: технологическим потенциалом, качеством культурно-психологических регуляторов и жизнеспособностью общества. А именно, чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные средства сублимации агрессии необходимы для сохранения социальной системы. Эта зависимость обозначена как закон техно-гуманитарного баланса.

В формальной модели различаются внешняя и внутренняя устойчивость общества. Показано, что первая (External sustainability, Se) – устойчивость по отношению к природным и геополитическим флуктуациям – является положительной функцией технологического потенциала:

Se = g(T)        (I)

Например, исследование стихийных бедствий, проведённое международной группой под руководством Г.Ф. Уайта, показало, что при сравнимой плотности населения природные катаклизмы в технологически развитых странах производят больший экономический ущерб, но меньше человеческих жертв, чем в отсталых странах. Обладая мощными технологиями, общество лучше защищено как от спонтанных колебаний климата, наводнений, землетрясений и т.д., так и от агрессивных намерений со стороны внешних врагов.

Вместе с тем возрастает уязвимость общества по отношению к внутренним флуктуациям – колебаниям массовых настроений, опрометчивым действиям авторитетных лидеров и прочим факторам такого рода. Иначе говоря, его внутренняя устойчивость (Internal sustainability, Si) является отрицательной функцией технологического потенциала, и общество сохраняет жизнеспособность в той мере, в какой ему удаётся привести качество культурно-психологических регуляторов (R) в соответствие с возросшим инструментальным могуществом:

Само собой разумеется, что Т ≥ 0, т.к. при полном отсутствии искусственных орудий мы имеем дело не с социокультурным, а с биологическим сообществом, где действуют иные – сугубо природные – механизмы регуляции. Природным аналогом обсуждаемой зависимости служит правило этологического баланса: инстинктивное торможение внутривидовой агрессии в норме пропорционально естественной вооружённости вида. «Ворон ворону глаз не выклюет», но, как показали зоопсихологи (К. Лоренц и др.), голубка способна медленно и страшно добивать ослабевшего противника.

Правило этологического баланса, обеспечивающее жизнеспособность популяций в дикой природе, было раз и навсегда нарушено более 2 млн. лет назад в Олдовайском ущелье, где Homo habilis начали использовать искусственно заострённые галечные отщепы (чопперы). По археологическим свидетельствам, чопперы применялись не только для разбивания костей животных, отслаивания от них остатков мяса и т.д., но и в драках. Хабилисы, лишённые грозного естественного вооружения (рогов, клыков, мощного клюва и т.д.), а потому и надёжных механизмов торможения, превратились в своего рода биологическую химеру – «голуби с ястребиными клювами», по выражению одного антрополога. Сочетание психологии безоружного животного с грозным искусственным оружием поставило их на грань самоистребления.

Этот ключевой этап становления рода Homo известен как экзистенциальный кризис антропогенеза. Согласно наиболее разработанной гипотезе, место недостающего инстинкта занял невроз: выжить удалось популяции, у которой сформировались зачатки анимистического мышления и невротический страх мёртвых (некрофобия). Следствием стало не только искусственное ограничение на убийство сородичей, но также противоестественная забота о калеках, признаки которой фиксируются уже в нижнем палеолите.

Убийства, каннибализм, изнасилования и воровство, изначально являясь адаптивными стратегиями с точки зрения сохранения вида (Raine, A. 1993), превратились в дезадаптивные при изменившихся условиях. При этом нейропсихологические структуры древних отделов головного мозга, отвечающие за подобное поведение, сохранились. Это означает, что каждый из «условно здоровых людей», как сейчас принято писать в научных трудах по психиатрии, носит в себе исправно работающий, эволюционно-отлаженный механизм, генерирующий агрессивные по отношению к себе и другим импульсы (лимбическая система – миндалевидные тела в особенности), уравновешенный более новой и менее устойчивой системой контроля (двусторонние связи лимбической системы с медиальной фронтальной корой). При этом система контроля остается крайне чувствительной по отношению к внутренним (например, гормональным), и внешним (природные явления и социальное влияние) воздействиям.

По мнению Elizabeth Englander (1997), насилие или ненасилие у здорового человека есть результат тонкого балансирования весов, на одной чаше которых находятся факторы риска, провоцирующие насилие (повышение уровня гонадотропинов, микроповреждение миндалевидных тел, медиобазальных отделов фронтальной коры, низкое содержание серотонина, фрустрация, высоковероятное поощрение за совершенное насилие при высокой конформности и множество других переменных), а на другой – факторы, снижающие вероятность насилия – выброс окситоцина, высоковероятное внешнее либо внутреннее (совесть) наказание за совершение насилия вплоть до реальной опасности быть убитым. Весы не находятся в равновесии, амплитуда колебаний зависит даже от циркадного ритма, точнее – выработки мелатонина (Арушанян, 1998), при этом ситуативное влияние и его восприятие порой становятся магнитом (аттрактором), нарушающим равновесие и, соответственно, повышающим вероятность агрессии как эмоции и насилия как действия.

Мы считаем, что из всего многообразия привходящих условий, способных нарушить тонкий баланс между лимбической системой и фронтальной корой, можно выделить следующие кластеры:

 

(1)    Ситуации, которые осознанно или неосознанно переживаются как связанные либо со своим собственным выживанием, либо с защитой своего вида, когда древние формы поведения (насилие как борьба – насилие как защита) включаются автоматически.

Генри Келлерман и Роберт Плутчик (Plutchik, 1994) вслед за Чарльзом Дарвином, называют четыре фундаментальных проблемы выживания: идентичность (узнавание), воспроизведение, иерархия и освоение территории. Арон Абрамович Брудный считал, что, эти проблемы могут быть определены как проблемы личности (идентичности), семьи (воспроизведения, иерархии) и государства (освоение территории и порядок иерархии) 1. Негативным и позитивным опытом идентичности (оценки), являются, соответственно, принятие и отвращение; опытами репродукции – радость и печаль; построения иерархии – страх и гнев; исследования территории – предвкушение (expectation) и удивление.

 

1.1. Угроза тщательно выстроенной репрезентации собственного «Я» неизбежно вызывает негативный эмоциональный ответ – отвержение или отвращение, а объект, вызвавший данные чувства, определяется как «предавший меня – мою группу» и, соответственно, заслуживающий наказания. Статус «другого» при этом может определяться любыми критериями – от использования незнакомого языка и уничижительного обобщения «черные» в Российских городах, до проживания в другой географической местности во время гражданской войны 1992 – 1997 годов в Таджикистане.

 

«…..На войне и во время войны, встретив незнакомого таджика, другой таджик спрашивал его только об одном – «откуда ты родом, где ты родился». Именно место рождения служило визитной карточкой любого таджика, идентифицируя его как «своего» и / или «чужого». Эта визитная карточка, в свою очередь, заполняла форму «уголовного дела», по которому «судья» мог вынести свой собственный приговор… и реализовать преступное право войны казнить или миловать «другого». Примечателен в этом контексте диалог между потенциальным убийцей и его жертвами. Отец с сыном-подростком в горах встречают вооруженного мужчину. Желая спасти хотя бы своего сына, отец умоляет не убивать мальчика, так как ребенок ни чем не виноват. «Не виноват? – спрашивает убийца. – Разве это малая вина родиться в этой местности…?» (Сафиева 2001, с. 119)

 

Выстраивание своей национальной идентичности привело к появлению центральноазиатских национализмов – результат разделения не только территории, но истории между отдельными государствами. Каждый из них, помимо общих черт, обладает рядом характерных особенностей зависимых от исторической традиции, «которая, с одной стороны, стала рассматриваться, как способ наполнить существование государства глубоким смыслом, с другой – превратилась в средство манипуляции общественным сознанием, в орудие конкуренции между разными национализмами и в источник новых проблем» (Абашин, 2007).

 

1.2. Страх и гнев как эмоциональные реакции на угрозу господства и демонстрацию преимуществ также универсальны и приводят либо к агрессии, направленной непосредственно на объект гнева, либо к ее замещению, когда нечто менее опасное (и/или находящееся в непосредственной близости) становится адресом ненависти, в острых ситуациях выливающейся в открытое насилие. Подобную закономерность З. Фрейд когда-то обозначил как нарциссизм малых различий. «Однажды, – писал Фрейд (1990, с. 109), – мое внимание привлек феномен вражды и взаимных насмешек как раз между живущими по соседству и вообще близкими сообществами, например, испанцами и португальцами, северными и южными немцами, англичанами и шотландцами и т.д. Я дал этому феномену имя «нарциссизм малых различий», которое, впрочем, не слишком много проясняет. Он представляет собой удобное и относительно безвредное удовлетворение агрессивности, способствующее солидарности между членами сообщества. Рассеянный повсюду еврейский народ оказал тем самым достойную признания услугу культуре тех народов, среди которых поселился; к сожалению, всего средневекового избиения евреев не хватило на то, чтобы сделать эти времена более мирными и безопасными для христиан».

 

По мнению кыргызского историка, профессора Анвара Макеева (2008), постоянное соперничество между ведущими кланами за власть в стране является данностью, которую приходится признать и серьезно считаться с ней; более того, формирование государственных органов управления происходит под влиянием родоплеменных связей 2. Иначе говоря, присутствие «братских» народов, в том числе и узбекского, на кыргызской территории предотвращает междоусобицы между представителями северных и южных кланов и способствует национальному единению.

 

На необходимость создания образа врага обращал внимание еще Георг Зиммель (Simmel, 1903): «Существование неких врагов в качестве обязательного элемента необходимо для поддержания эффективного единства членов группы и для осознания ими этого единства как одного из своих жизненных интересов, может даже считаться проявлением политической мудрости для некоторых групп». Внутренняя сплочённость группы будет укрепляться, если на идеологическом уровне создан и постоянно поддерживается образ врага, с которым нужно вести борьбу и против которого следует объединяться.

Открытая демонстрация богатства и власти, в сочетании с постсоветским наследием – идеями об уравнительной справедливости, становятся понятными источниками агрессии, направленной на местных олигархов, а фактор принадлежности к своему роду вовлекает в воронку конфликта значительные массы населения.

 

1.3. Условия, которые воспринимаются как угрожающие для продолжения рода (война), неизбежно вызывают соответствующие формы поведения.

«Право победителей» – «разрешенное» изнасилование женщин воинами победившей армии – пример универсальный, слабо зависящий от исторической эпохи, во время которой происходила битва, или от культурной принадлежности победителя. Меняются режимы, исчезают и появляются культуры, но вечен архетип, сквозящий в ницшеанском принципе: «Мужчина должен быть воспитан для войны, женщина – для отдыха воина». Изнасилования женщин признавались законным воинским правом в римских войнах 6 века, в столетней войне между Францией и Англией, во времена господства королей Эдуарда Второго, Эдуарда Третьего, Короля Георга, во время Первой мировой и Второй мировой войн.

Ниже приведен отрывок из статьи Елены Мещеркиной (2001):

 

«Сообщение В. Молотова, советского министра иностранных дел, в январе 1942 года завершалось описанием сексуальных злоупотреблений вермахта на оккупированных территориях: "В украинском селе Бородаевка фашисты изнасиловали каждую женщину и каждую девушку… В деревне Березовка женщины и девушки от 16 и до 30 лет были схвачены и угнаны пьяными немецкими солдатами"…

Уже относительно недавно группа корейских женщин потребовала от японского правительства компенсации ста тысячам кореянок, угнанных в сексуальное рабство во время войны между Кореей и Японией 1930-40 годов на Тихоокеанских островах. Они рассказывали, что должны были обслуживать до 15 солдат ежедневно.

Во время захвата Кувейта в 1990 году иракские солдаты насиловали и истязали женщин любого возраста. Поскольку аборт в Кувейте запрещен, после освобождения страны женщин принуждали к сохранению беременности, но новорожденных детей убивали кувейтские мужчины – это ведь были дети врага».

 

1.4. Исследование и разделение территории – четвертая ситуация выживания, непосредственно связанная с насилием.

Территориальное поведение людей и животных разнообразно, но захват чужой территории всегда вызывает агрессию, приводящую к насилию.

Следует отметить, что блокирование только одной из вышеперечисленных потребностей, связанных с выживанием (быть «хорошим», «сильным», «активным» и территориально «независимым») в принципе невозможна, так как все четыре проблемы представляют собой единый конгломерат, определяющий отношение к самому себе, к окружающим и к отношению других людей.

 

(2)   Социальные условия, при которых легко формируется привлекательное объяснение проявлений насилия («справедливость», «независимость», «необходимая жертва», «плата за поражение», «праведное наказание») – «маленькие победоносные войны».

Приверженцы теории социального научения, которые предполагают, что насилие есть продукт культуры и цивилизации (Montagu, 1976) последователи гуманиста Ж.Ж. Руссо и его идей об идеальном безагрессивном обществе и «добродушном дикаре» считают, что ХХ век и начало ХХI века характеризуется всплеском насилия, прежде всего из-за создания благоприятных социальных условий – поощрения соревновательного поведения, происходящей общественной трансформации, обесценивания духовности. Однако социологические и сравнительно-исторические данные свидетельствуют о том, что сегодня, вопреки распространённому мнению, формы проявления насилия значительно менее жестоки, а контроль над природной агрессивностью значительно надежнее, чем когда-либо в прошлом.

Так, по данным ВОЗ, в 2000 году, когда население Земли составляло почти 6,5 млрд., от всех форм насилия – вооружённые конфликты, политические репрессии и бытовые убийства – в мире погибли около 500 тыс. человек. В последнем отчёте ООН приведено близкое число за 2010 год, когда население превысило 6.8 млрд. (Насилие… 2002; 2011 Global… 2011).

Появление более мощных технологий не только не влечёт за собой автоматическое совершенствование регуляторов (что, в соответствии с формулой (II), обеспечило бы внутреннюю устойчивость общества), но, напротив, на первых порах обычно сопровождается негативными сдвигами в массовом сознании. Нарастает своеобразный предкризисный синдром, обусловленный рядом психологических закономерностей и позволяющий прогнозировать приближение кризиса тогда, когда экономические и прочие показатели ещё свидетельствуют о процветании. В частности, опережающий рост потребностей провоцирует эмоциональное напряжение – с одной стороны, неудовлетворённость наличным положением, с другой стороны, иррациональную тягу к «маленьким победоносным войнам» («массовый комплекс катастрофофилии», по П. Слоттердейку). Как показывают психосемантические эксперименты (В. Петренко, 2010), острая эмоция уплощает картину мира: соответственно, ситуация видится простой и цели – легко достижимыми. Эйфория, ощущение всемогущества и безнаказанности – вся эта симптоматика удивительным образом воспроизводилась в разных культурах и на разных исторических этапах.

В политической психологии (Дж. Дэвис и др.) отслежен и подробно исследован тот факт, что социальным взрывам всегда предшествуют фазы роста по экономическим или иным показателям. С исчерпанием ресурсов линейного роста относительное снижение возможностей расходится с ожиданиями, продолжающими по инерции расти. Разрыв между увеличивающимися потребностями и относительно уменьшающимися возможностями вызывает фрустрацию, а с ней слепую агрессию, которая может быть нацелена умелыми манипуляторами на природу, на соседние общества или на сограждан. Это часто становилось заключительным актом в трагикомедии предкризисного развития.

 

3.   Ситуации индуцированного насилия – сочетание авторитарности индуктора (человека, отдающего приказы), ситуации, требующей выполнения распоряжений, и достаточной для безусловного подчинения конформности респондента.

Хрестоматийный эксперимент Стэнли Милгрэма, впервые описанный в 1963 в статье «Подчинение: исследование поведения» («Behavioral Study of Obedience»), а позднее в книге «Подчинение авторитету: экспериментальное исследование» («Obedience to Authority: An Experimental View», 1974), продемонстрировал пугающую готовность к насилию у обычных людей: «Это исследование показало чрезвычайно сильно выраженную готовность нормальных взрослых людей идти неизвестно как далеко, следуя указаниям авторитета» (Milgram, 1974). «Неизвестно как далеко» означало в контексте эксперимента «убить электрическим током». Милгрэм указывал на тот факт, что если бы исследователь не требовал продолжать эксперимент, испытуемые быстро вышли бы из игры: «Они не хотели выполнять задание и мучились, видя страдания своей жертвы. Испытуемые умоляли экспериментатора позволить им остановиться, а когда тот им этого не разрешал, то продолжали задавать вопросы и нажимать на кнопки» (Milgram, 1974).

 

Считается, что Милгрэм начал свои изыскания год спустя после казни виновного в геноциде нацистского подполковника Адольфа Эйхмана, чтобы прояснить вопрос, как немецкие граждане в годы нацистского режима могли участвовать в уничтожении миллионов невинных людей в концентрационных лагерях. После тестирования своих экспериментальных методик в Соединенных Штатах Милгрэм планировал отправиться с ними в Германию, жители которой, как он полагал, весьма склонны к повиновению. Однако после первого же проведенного им в Нью-Хэйвене, штат Коннектикут, эксперимента стало ясно, что в поездке в Германию нет никакой необходимости. «Я обнаружил столько повиновения, – говорил Милгрэм, – что не вижу необходимости проводить этот эксперимент в Германии». Впоследствии эксперимент Милгрэма все-таки был повторен в Германии, Австрии, Голландии, Испании и Италии, и его результаты оказались такими же, как и в Америке.

Добровольные ассистенты экспериментатора (якобы исследующего влияние наказания на обучение) должны были следить за тем, как испытуемый, крепко пристегнутый к креслу, решает задачи на запоминание слов, и за каждую ошибку наказывать его ударом электрического тока. Сила разряда последовательно возрастала от 15 до 450 вольт. Подвох, однако, состоял в том, что роль человека в кресле играл актер, имитировавший страдания в соответствии с силой удара (которого он, конечно, не получал, но отслеживал на табло), а настоящими испытуемыми, не подозревая об этом, были сами «тренеры», включавшие рубильник. Перед началом эксперимента каждому «тренеру» предлагалось испытать на себе удар в 150 вольт. В процессе же эксперимента «ученик» молил прекратить истязания, жаловался на сердце, затем вовсе замолкал, как бы теряя сознание. Однако экспериментатор требовал продолжать работу несмотря ни на что.

 

Эксперимент Стэнли Милгрэма многократно повторялся в разных странах примерно с одинаковыми результатами, последний был проведен профессором профессор психологии из Университета Санта-Клара в Калифорнии (Santa Clara University in California) Джерри Бергером (Berger J., 2009): «Люди, изучавшие работу Милгрэма, стали интересоваться, каковы были бы результаты сегодня, – пояснил Бергер. – Многие указывают на уроки Холокоста и утверждают, что сейчас общество лучше осведомлено об опасностях слепого подчинения. Но как выяснилось, те факторы послушания, на которые указывал Милгрэм, не были каким-то проявлением послевоенной культуры начала 1960-х годов, они все еще действуют и сегодня». И хотя «…нельзя ставить знак равенства между лабораторными исследованиями и сложными социальными моделями поведения, но все же эксперимент частично объясняет, почему во времена конфликтов обычные люди могут совершать насилие и убийства или даже участвовать в геноциде».

В 1971 году в Стэндфордском университете (США) Филипп Зимбардо (Zimbardo, 1975) произвольно разделил (подбрасыванием монетки) на две половины; одним предстояло играть роль заключенных, а другим – тюремщиков. Для участия в эксперименте требовалось не только безукоризненное прошлое. При отборе каждый подвергался многоступенчатому тестированию, и те, у кого обнаружена склонность к депрессии, повышенная агрессивность или какая-нибудь патология, были отсеяны. Отбор прошли во всех отношениях нормальные юноши, уравновешенные и интеллектуально развитые.

«Тюрьма» располагалась в подвале факультета психологии, и поначалу студенты воспринимали происходящее как развлечение. Но очень скоро от веселья не осталось и следа. «Тюремщики» стали проявлять все большую жестокость по отношению к «заключенным», получая от этого явное удовольствие, а те, со своей стороны, – страх, подобострастие или искреннюю ненависть к «тюремщикам». События приняли такой оборот, что эксперимент, рассчитанный на две недели, пришлось прервать через шесть дней (Zimbardo, 1975).

В описанных экспериментах мотивация насилия различна. У испытуемых Милгрема оно является, скорее, конформным, вызванным либо подчинением авторитарной власти, либо выполнением требований ролевой структуры. Возникающий при этом когнитивный диссонанс вызывает к жизни разнообразные рационализации: от банальной «я подчинялся приказам» до более сложных конструкций, включающих убеждение самого себя в необходимости совершенных действий («цель оправдывает средства, насилие во благо свободы и добродетели», т.д.). «Убивал, потому что все так делали» – одно из типичных объяснений преступлений, совершенных молодыми людьми во время Ошских событий.

У Зимбардо насилие обусловлено неосознаваемыми функциональными потребностями, связанными с агрессией, волей к власти, подавленными личностными комплексами и самоутверждением. В реальных политических ситуациях обычно наблюдается переплетение множества мотиваций, которые интенсифицируются взаимным эмоциональным заражением (циркулярная реакция) (Назаретян, 2003).

Ситуации, связанные с выживанием, благоприятствующие «благородному» объяснению совершенного насилия, необходимости подчинения авторитету и выполнению навязанной роли – это ситуации социальной трансформации. Хаос и расщепление общественного сознания, напряженность и разрушение защитных механизмов социальной системы приводят к своего рода «социальной шизофрении», когда регрессивные, эволюционно древние формы поведения становятся не просто оправданными, но, порой представляются единственно возможными. В этих ситуациях основным препятствием к убийству представителей вида Homo sapiens служит не моральный запрет на убийство себе подобных, а реальная опасность быть убитым в широком смысле этого слова (физическая, социальная и психическая смерти одинаково опасны и порой отдается предпочтение физической смерти ради спасения чести и семьи – социальной жизни).

Все вышеизложенное приводит к логическому следствию: человеческое поведение далеко не всегда автономно и «свободная воля» остается там же, где и истина – «где-то рядом» ("Truth is out there"). Это утверждение отнюдь не тождественно жестокому принципу каузальности, столь грустно сформулированному героем повести Ф.М. Достоевского «Записки из подполья»: «Сама наука научит человека… что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало… и что, сверх того, на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы. Следственно, эти законы природы стоит только открыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет…»

Поведение человека действительно подчиняется ряду закономерностей, позволяющих выстроить ансамбль разнообразных сценариев, но пока ни один из психологических законов не в состоянии определить, по какому конкретно пути будут развиваться события, так как ничтожная, на первый взгляд, стимуляция (пресловутый «взмах крыла бабочки») способна изменить состояние устойчиво неравновесной системы, достигшей точки полифуркации.

К эффектам, помогающих прогнозировать основные векторы будущего поведения, относятся закон Торндайка и закон иерархических компенсаций, эффекты колеи и QWERTY.

Закон Торндайка – закон поведенческой психологии – гласит, что поведение, подкрепленное хотя бы единожды, имеет высокую вероятность повторения. Эффект колеи указывает на зависимость будущего от предыдущего пути развития (path dependence effect), а QWERTY 3 эффект (David, 1984) подчеркивает устойчивость не самых оптимальных институтов из-за ограниченной рациональности, усвоенных поведенческих стереотипов и высокой стоимости их изменений. Точка принятия решений (точка полифуркации) определяется эффектом колеи, и детерминирована предыдущей историей человека в обществе и общества в человеке, но на процесс принятия решений действуют разнообразные условия, и в этом смысле человек свободен в своем выборе. Тем не менее, согласно QWERTY – эффекту, выбор оптимального варианта поведения является скорее исключением, чем правилом, а по закону иерархических компенсаций 4, чем больше разнообразие факторов, действующих в точке принятия решений, тем менее разнообразными и более регрессивными будут поведенческие модели. Типичным примером служит реакция борьбы-бегства (flight–fight reaction), возникающая в ситуациях острого дистресса, спровоцированного массивной стимуляцией, разрушающей все прежде наработанные поведенческие стереотипы. Интересно, однако, то, что даже в ситуации, предопределяющей только две реакции – либо борьбы, либо бегства, – из-за воздействия критических по своей силе привходящих условий, можно предсказать поведение массы людей (паническая толпа), но не одного отдельно взятого человека вне толпы.

Все вышеизложенное приводит к неутешительному выводу: насилие, которое убежденно воспринимается как свободное и осознанное, в действительности зачастую бессознательно и может противоречить предыдущей жизненной линии (эксперименты Милгрэма и Зимбардо). Заключение содержит в себе и прямо противоположную посылку – случаи «бессмысленного» и «неоправданного» альтруизма, которые не соответствуют наиболее вероятному сценарию поведения индивидуума, все-таки возможны даже в тех случаях, когда все привходящие условия и предыдущая личностная история свидетельствуют об обратном.

 

    Литература

  1. Абашин С.Н. 2007. Национализмы в Средней Азии: в поисках идентичности. СПб: Алетейя.
  2. Арушанян Э.Б., Арушанян Л.Г., Эльбекян К.С. 1993. Место эпифизарно-адренокортикальных отношений в поправочной регуляции поведения. Успехи физиологических наук Т. 24 N 4, стр. 12-29.
  3. Достоевский Ф. 2006 Записки из подполья. Москва. Азбука-классика.
  4. Мещеркина Е. 2001. Массовые изнасилования как часть военного этоса. Гендерные исследования.
  5. Назаретян А.П. 2008 Антропология насилия и культура самоорганизации. Очерки по эволюционно-исторической психологии. М.: УРСС, 2008.
  6. Назаретян А.П. 2005. Психология стихийного массового поведения. М.: Академия.
  7. Назаретян А.П. 2004 Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. Синергетика – психология – прогнозирование. М.: Мир.
  8. Насилие и его влияние на здоровье. Доклад о ситуации в мире. Всемирная организация здравоохранения. М.: Весь мир, 2002.
  9. Новости – Грузия от 27 июля 2011: http://newsgeorgia.ru/politics/20110727/214100490.html
  10. David P. 2000. Path Dependence, It's Critics, and the Quest for `Historical Economics All Souls College, Oxford.
  11. Сафиева Г. 2001. Женщина и война. Душанбе: Матбуот, 2001, С. 119.
  12. Петренко В.Ф. Многомерное сознание: психосемантическая парадигма. М.: Новый хронограф, 2010.
  13. Фрейд З. 1991. Недовольство культурой. Сб.: З. Фрейд: Психоанализ, религия, культура М., «Ренессанс», с. 109 (пер. А.М. Руткевича).
  14. 2011 Global Study of Homicide. Trends, Contexts, Data. Vienna: UNODC, 2011.
  15. Archer J. 2009. ‘The Nature of Human Aggression’. International Journal of Law and Psychiatry 32: 202-208.
  16. Conte, R., Plutchic, R. 1994. Ego defenses: theory and measurement. The Einstein Psychiatry Series, pp 13-37.
  17. Englander E. 2006. Understanding violence. Lawrence Erlbaum Associates. P. 190.
  18. Fehr E. & Gächter S. 2002. Altruistic punishment in humans. Nature 415, 137-140.
  19. Frye, M. The Politics of Reality. Trumansburg, N.Y.: The Crossing Press, 1983.
  20. Hislope, R. 2000. From Ontology to Analogy: Evolutionary Theories and the Explanation of Ethnic Politics. In James, P and Goetze, D (Eds.) Evolutionary Theory and Ethnic Conflict. Westport, Conn.: Greenwood Press.
  21. MacDonald K. 2009. Evolution, Psychology, and a Conflict Theory of Culture.
  22. Evolutionary Psychology 7(2): 208-233.
  23. Montague, A 1976. Nature of Human Aggression. Oxford.
  24. Niehoff D. 1999. The biology of violence: How understanding the brain, behavior, and environment can break the vicious circle of aggression. Free Press. New York, NY, 353.
  25. Pitchford, I. 2003. A Theoretical Context. Discussions: Internet conference on Understanding Suicide Terrorism organized by Interdisciplines, available at www.interdisciplines.org.
  26. Raine A. 1993. Psychopathology of Crime. Academic Press.
  27. Simmel Georg 1903. The Sociology of Conflict. American Journal of Sociology, 490-525.

 

_______________________

1 Из личной беседы.

2 Текст публичной лекции, прочитанной весной 2008 года, предоставленный с разрешения автора.

3 Последовательность букв в верхнем ряду клавиатуры компьютера слева.

4 Общая формулировка закона иерархических компенсаций выглядит следующим образом: рост разнообразия на верхнем уровне иерархической организации обеспечивается ограничением разнообразия на предыдущих уровнях, и наоборот – рост разнообразия на нижнем уровне разрушает верхний уровень организации.

 

 

Ссылка для цитирования

Назаретян А.П., Молчанова Е.С., Умняшкин А.А. Эволюционные предпосылки и внешняя провокация насилия. [Электронный ресурс] // Медицинская психология в России: электрон. науч. журн. 2012. N 1. URL: http:// medpsy.ru (дата обращения: чч.мм.гггг).

 

Все элементы описания необходимы и соответствуют ГОСТ Р 7.0.5-2008 "Библиографическая ссылка" (введен в действие 01.01.2009). Дата обращения [в формате число-месяц-год = чч.мм.гггг] – дата, когда вы обращались к документу и он был доступен.

 

В начало страницы В начало страницы

Warning: include(../../../../counter.php) [function.include]: failed to open stream: No such file or directory in /home/uruvaev/mprj.ru/htdocs/archiv_global/2012_1_12/nomer/nomer22.php on line 42

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../../../counter.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php:/usr/share/pear') in /home/uruvaev/mprj.ru/htdocs/archiv_global/2012_1_12/nomer/nomer22.php on line 42